Кильчуко Сижажев всю жизнь сочетал джегуаковское творчество с любой работой, какую ему приходилось выполнять для прокормления семьи. «Песня о Цукокуй» К. Сижажева и по фабульной и по жанровой специфике родственна выше проанализированному песенному тексту К. Абазова.

В молодости К. Сижажев вынужден был батрачить в Ашабове (с. Малка). Однажды, когда пришла пора отправиться на Зольские пастбища, Аговы обратились к Кильчуко с просьбой взять с собой их младшего брата -Цукокуй: вряд ли он много заработает, но научить его работать надо. Судя по всем информациям, которыми текст снабжает читателя, наказ братьев Аговых оказался трудновыполнимым. Хороший работник из Цукокуй не получился, но заработал он живую, острую, игривую сатиру, которая спустя несколько десятилетий попала в академическое издание «Кабардинский фольклор», вышедший в 1936г. (Привожу свой подстрочник)[6]

В семи строфах твою песню я начинаю,

Твой напарник - пастух, пересмешник, поет о тебе.

Посылаю я тебя за дровами,

И ты тратишь на эту поездку три дня и три ночи.

Ой, на четвертую ночь ты отправляешься в обратный путь.

И как только доехал до Зольского бугра,

Опрокидывается бричка, в которой сидишь,

И скатываешься ты по глиняному отвесу, Цукокуй.

(Подстрочник)

Сделаем небольшое отступление и сравним эту сатиру с предыдущей Абазовской. В ней конфликт не носит производственного характера. Если принять версию З.М. Налоева, источник конфликта - характер самого обличителя - джегуако, его душевная раздвоенность; другими словами, его желание бросить «все это» и идти в народ заниматься джегуаковским творчеством.

Принимая такую точку зрения, мы не должны забывать, что могли быть и другие причины размолвки джегуако с одной стороны и группой крестьян косарей с другой. «Дела давно минувших дней».

Чтобы в одну команду собралось столько косарей с несимпатичными чертами - читатель (слушатель) в это не верит. В итоге - нет убедительного сатирического образа косарей. То есть мы имеем дело с псевдосатирой, в которой за каждой агрессивной фразой маячит фигура очень раздраженного сочинителя. А его раздражало многое: об этом говорилось выше.

В сатирической песне Сижажева о Цукокуй нет и намека на агрессивное начало по отношению к объекту, т.е. к герою.

В сатире Абазова самому джегуако, по всей вероятности, не очень хотелось работать. (Классический джегуако занимается только своим делом).

В песне о Цукокуй джегуако (К. Сижажев) не только работает, но делает многое, чтобы научить работать своего подопечного, очень неорганизованного напарника. Однако, наставническая миссия джегуако в данном случае почти обречена. Именно понимание этого дает зеленый свет спокойно - игривому сатирическому вхождению таланта К. Сижажева в оригинальную, в чем - то даже занимательную сущность характера лентяя Цукокуй. И в итоге мы получаем живой образ, объект сатиры.

Нет ни одного народа, во всяком случае, в близлежащих к нам регионах, этика которого поощряла бы лень. Этика джегуако в этой сатире -этика народная, традиционно адыгская. Песня, которая быстро распространилась по селу, задела самолюбие Аговых и они пришли к автору на разборку.

«В ходе беседы песнопевца и братьев Аговых, сам Цукокуй, видимо, человек с юмором, засвидетельствовал, что все недоработки и казусы, о которых поется в песне, имели место в действительности. Тогда старшие братья пошли на мировую, попросив поэта изменить рефрен, т.е. убрать строки, в которых звучала их фамилия»[7]

Мне представляется интересным следующий вывод, который напрашивается из сравнения произведений К. Абазова и К. Сижажева.

Сатира о Цукокуй и без комментария может существовать как понятное, легко читаемое поэтическое произведение. Текст же Абазова, не прокомментированный информаторами и фольклористами, останется туманной загадкой даже для хорошо подготовленного читателя.

Насколько жизнеспособен текст джегуаковской песни (или иной любой импровизации) оставаться понятным и интересным для слушателя (читателя), не знающего об обстоятельствах, послуживших ее рождению, настолько он продвинут к письменной литературе.

Чуть позже, ознакомившись с творчеством Адельгерия Агнокова, мы окончательно убедимся, что адыгские поэты института джегуако (осознанно или нет) давно готовили почву для зарождения национальной письменной литературы; более того их лучшие произведения уже сегодня воспринимаются как существенная веха в истории кабардинской литературы.

Ведь национальная литература это не только литеры и письмо, а прежде всего национальный язык, способный выражать, изображать, отображать, обрисовать и т.д.

Кто больше, чем поэты института джегуако сделали для выявления и развития изобразительно - пластических возможностей нашего языка? Я имею ввиду не только К. Абазова, А Агнокова и К Сижажева, но и тех, кто им предшествовал.

Самую серьезную, собственно письменную попытку, «освободить звуки из родной безначальной стихии» (А. Блок) предпринял Казий Атажукин, издавший в Тифлисе в 1864 г. первую книгу на кабардинском языке. И попытка была более чем удачной.

Однако, воздавая должное замечательному сыну Кабарды К. Атажукину и другим, при написании истории литературы мы не должны забывать: в процессе этнического фронтального продвижения к национальной письменной литературе подлинные (и мнимые) просветители не были одиноки. Груз этого процесса несли на своих плечах их выдающиеся современники К. Абазов и А Агноков.

Однако ни богатейший джегуако - поэтический язык ни собственно письменное творчество на нашем родном языке не были нужны царизму. А что было ему нужно - неотразимо убедительно изложено в «Жалобе

Камбота».

* * *

Сатирическое и лирическое тесно сплетено в творчестве трех поэтов -джегуако. По синтезу сатирического и лирического родственнее друг другу самый старший из них и самый младший - К. Абазов и К. Сижажев. Исключительная глубина лиризма в творчестве А. Агнокова делает его фигурой знаковой в истории нашей словесности.

В стихотворениях (песенных текстах) К. Сижажева нет того безысходного трагизма, которым отмечено творчество К. Абазова.

Стихи (импровизации) К. Сижажева так и искрятся озорством, виртуозными насмешками и каламбурами, которыми поэт жонглирует с большим искусством.

В жанре бытовой сатиры и юмора К. Сижажев чувствовал себя как рыба в воде. Из девятнадцати произведений К. Сижажева, опубликованных в книге «Корни и ветви», одиннадцать могут быть охарактеризованы как сатирические. Читая их, вспоминаешь определение (пусть не очень убедительное) которое дают поэзии: лучший порядок лучших слов. Таковы: «Сатира на ашабовцев», «Слеп и тот, кто слепых сотворил», «Жалоба», «Сатира на тех, кого козел напугал», «Печальная старость» и др.

Все они за исключением «Печальной старости» - стихи конца 19-го начала 20 - го веков. «В те времена женились поздно. Сколотить на калым было не просто. Кильчуко было около 30 лет, когда он женился»[8] Другими словами, это случилось в 1896 г. (год рождения плюс тридцать лет).

«Когда он первый раз послал сватов, родственники девушки потребовали большой калым. Он обиделся и сочинил песню»[9]

Сатира на ашабовцев.

Ашабовцы пашете палками,

Седлаете своих волов.

Груз у вас таскают ваши снохи,

У невесток ваших - сердца мужские.

Старец у вас носит воду,

Вечно толочет (просо) ваше старушка.

Пасту свою вы недожариваете.

Та, в чьей руке иголка свистит

(проворно работает) ваша девушка,

Кто кареглаза и с игривым взглядом -

Эта ваша дочь.

А калым ваш заставляет хвататься за кинжал.

(Подстрочник)

Стихотворение это не могло быть сочинено позже 1896 г., поскольку поэт в том году женился на той, из - за которой хватался за кинжал. И прожили они в согласии полвека.

У известного русского поэта К.Н. Батюшкова есть выражение, о котором помнить полезно всякому пишущему человеку: пиши, как живешь, живи, как пишешь. У К. Сижажева в дореволюционное время, точнее, до начала строительства социализма, все получалось именно так. (Лишь потом -в ходе «бурного строительства» - он превратился в дежурного стихоплета. Известно, что эту участь разделили с ним тысячи литераторов великой и многоязычной советской империи). О том, что дореволюционное крестьянство жило бедно, трудно известно всем: постарались, может быть, даже и перестарались историография и литература.

Но так емко, лаконично, изящно и убедительно сказать об этой бедности, как это сделал К. Сижажев, удалось немногим. Дочь К. Сижажева, Хакурина Догова 19.XI.1974 г. рассказывала З.М. Налоеву: «До революции мой отец находился на караульной службе. Как - то вечером к нам пришел его сослуживец и стал ждать его. Мама тоже пристала к отцу, что - то требуя от него, а он не соглашался... И тут же мой дядя Таркан, который больной лежал в постели, попросил отца: пожалуйста, сходи на ферму и принеси мне кислого молока. Кильчуко вспылил и выпалил».

Жалоба.

Если эта весенняя распутица,

Этот капризный больной,

Если этот год без сенажа,

Это занятие - караулить (не имея лошади)

Если эта трава, не желающая расти,

Эта крикливая жена,

Если эта половинка яйца

И три половинки чурека -

Если я все это выдержу

И апрель меня не унесет (не сыграю в ящик)

И вступлю в май,

Я устрою пиршество как благодарность Богу.

(Подстрочник).

Когда он закончил читать, Таркан сказал: ради Бога, не надо мне твоего кислого молока, дай мне еще раз послушать эти стихи. Но отец молча сразу ушел на ферму»[10] Это жалоба в оригинале звучит как мольба, и звучит по кабардински изумительно.

Чрезвычайно содержательна фраза, которую в ходе словесной перепалки бросила жена Кильчука.

«Отечества (края) мужчина, ты, а не семьи». К. Сижажев был не только прекрасный джегуако - импровизатор, но и чудесный семьянин. Однако права и она: настоящий джегуако (любой подлинный поэт) прежде всего мужчина, принадлежащий интересам родного народа, родины. Именно так и понимал роль и назначение поэта А. Блок.

Можно с уверенностью утверждать, что в своих песенных текстах и различных импровизациях наши поэты убедительно и искренне запечатлели чувствования и умонастроения широких масс кабардинского крестьянства (а, значит, и народа) девятнадцатого и начала двадцатого веков.

Они не только запечатлевали и выражали, они открыто боролись доступными им средствами со всякого рода проявлением зла -несправедливостью, рвачеством, невежеством, религиозным фанатизмом.

«В годы, когда Клишбиев развернул кампанию по борьбе с конокрадством, Кильчуко включился в нее и стал работать в ночной суене караула. Им (сторожам) выдавал зарплату некий Адельгерий Астемиров. Он решил прикарманить годовую зарплату Сижажева и начал оттягивать под разными предлогами ее выплату. Потерявший надежду на получение своих денег Сижажев сочинил песню на Астемирова, поехал в город с Казиевым Мамишей (джегуако из группы Кильчуко). Они присели в харчевне, взяли бутылку водки и стали распевать песню:

... Моя кобыла мягко ступает, Ходьбою в Нальчик я проторил тропу. У твоей квартирной хозяйки лицо конопатое, Тот у кого совесть (лицо) черна, Прикарманил мою зарплату. (подстрочник)

Когда Астемирову доложили об этом, он распорядился, чтобы привели к нему джегуако и попытался напугать его. Сижажев ничуть не испугался и пообещал Астемирову распространить песню еще шире. Начальник пошел на попятную, выплатил положенное и сказал автору песни, чтобы он ее больше не распространял.. -»[11]

Однако песня об Астемирове уже ушла в народную среду.
* * *
[6] Все подстрочники и переводы в этом эссе - мои. (Х.К. Бештоков)

[7] Там же, стр. 140.

[8] Там же, стр. 141.

[9] Там же.

[10] Там же, стр. 163.

[11] Там же, стр. 143.

* * *