Уходило в нее (по времени - чуть раньше) разнообразное и многогранное творчество выдающегося собрата К. Абазова и К. Сижажева по джегуако - поэтическому цеху Адельгерия (Лаши) Агнокова.

Мнение одного из бывших сотрудников сектора адыгского фольклора научно - исследовательского института (учреждение тогда называлось так) А. Дадова о социальной ориентации джегуаковского творчества Агнокова уже цитировалось выше. Другой фольклорист из этого же отдела 3. Кардангушев думает иначе.

«С первых дней, как ступил на стезю джегуако до последних дней его жизни, Лаша боролся против тлекотлешей (аристократов) и всех тех, кто ставил палки в колеса его творчества. У служителей религиозного культа и джегуако была причина ненавидеть друг друга. Мусульманство не терпит своеволия и широкой свободы... Джегуако должен иметь полную свободу говорить что пожелает, играть (изображать) своим телом как пожелает, чтобы смешить и развлекать людей, иначе он не джегуако. Лаша же был джегуако и хотел высказывать (излагать) все - натурально, чтобы люди смеялись, развлекались»[12]

Нечто подобное джегуаковской свободе уже было в истории культуры Западной Европы; такое можно найти и сегодня во множестве стран различных континентов.

«Все многообразные проявления народной смеховой культуры можно по их характеру подразделить на три основных вида форм:

1. Обрядово - зрелищные формы (празднества карнавального типа,
различные площадные смеховые действа и пр.);

2. Словесные смеховые (в том числе пародийные) произведения
разного рода; устные и письменные, на латинском и на народных
языках;

3. Различные формы и жанры фамильярно - площадной речи
(ругательства, божба, клятва, народные блазоны и др.)

Все эти три вида форм, отражающие - при всей разнородности -единый смеховой аспект мира, тесно взаимосвязаны и многообразно переплетаются друг с другом» [13]

Большинство импровизации юмористического и сатирического характера поэта джегуако посвящено слугам мусульманской религии: эфенди, муллам, сохста - ученикам медресе - начальной мусульманской школы.

Помощник муллы. Толстопузый, Стеклолобый, не оглядывающийся Когда окликают (зовут) Полы тулупа которого жестки,

Чья обувь из жестко высушенной лошадиной кожи. Лишенный возможности сгибаться, Как палка у нищего.

(подстрочник)

Далее идет перечисление (осмеяние) еще многих недостатков помощника муллы. Вот другой выпад Агнокова против своих оппонентов. В перепалке с сохста Лаша дает ему характеристику.

Лаша и сохста никудышный. Сохста никудышный, Опустошающий обеденный стол, Сохста, поднимающий высоко веки (признак желания быть гордым, Б.Х.) Мечтающий жениться, С гонором козленка, С кинжалом из жестянки,

В один присест съедающий семь штук хотлама

(варенный чурек).

(подстрочник)

Апофеозом борьбы Агнокова со служителями мусульманства, посягавшими на его джегуаковскую, а, значит, и индивидуальную свободу, можно считать стихотворную импровизацию

«Когда хоронили муллу». Сохстование (учебу) завершив, Говоря я отважный мулла,

Вышел он к нам (на сцену общественной жизни) Рассказывая фальшивые уазы (проповеди) И, обманывая слушателей, шлялся. Держал фальшивый читап (китаб) И когда видел голых (бедных) детей, Закрывал глаза.

Религию рассказывал как историю, И ублажал смазливую вдову. Саджит (долю для муллы) отвешивали И, держа мешок (с зерном) за воротник, Много раз уносили к нему.


Тысяча мулл - одна могила,

Яму для муллы ройте, не боясь, что будет слишком глубокой.

Если он воскреснет и вернется в мир,

Это станет днем нашей катастрофы.

(подстрочник)

Тут уместно вспомнить серию однотипно - отрицательных образов мулл в кабардинской, уже советской литературе. Вот названия некоторых из произведений. «О муллах» П. Шекихачева, «Мулла» М. Канукоева, «Мадина» и «Пуд муки» А. Шогенцукова, «Даханаго» 3. Аксирова, «Горцы» А. Шортанова, «Чудесное мгновение» и «Зеленый полумесяц» А. Кешокова.

В череде образов слуг Аллаха, созданных в рамках кабардинской литературы, кроме Кешоковского, глубоко реалистичного, Казгирея Матханова трудно найти второй персонаж, о котором можно было бы сказать - положительный. Иначе говоря, кабардинской советской литературе не пришлось долго потеть, изобретая не очень обаятельный образ служителя ислама. Он был подготовлен народным творчеством и отшлифован талантом джегуако. И вряд ли кто из мастеров слова так воинственно - враждебно, как Агноков, относился к этой категории людей в адыгском обществе.

И этот Агноков, гроза сохста и мулл, мужчина крупного телосложения, склонный к полноте, был человеком добрейшей души. Если даже допустить, что народ после смерти джегуако и поэта дошлифовал его образ, это не меняет сущности.

«... В 1913 г. в селе (в Нижнем Череке) в связи с неурожаем возник голод. Труднее всего было вдовам с детьми. Лаша задумал хотя бы один раз сытно накормить несчастных односельчан, попросил арбу с плетенным кузовом у Фомитевых и отправился в район, который сейчас называется Зольским, по селам - Хаджихабле, Ашабей, Бабугей, Кармахабле (Малка, Сармаково, Каменномост)»[14]

Подъезжая к воротам состоятельных семей, князей, тлякотлешей и т.д., стал просить у них сушеные бараньи бока, ляжки, курдюки и собранное складывал в арбу. Вернувшись домой Агноков собрал всех неимущих, и устроил для них обед.

А импровизация джегуако и поэта в ходе этой благотворительной акции звучит как подробный отчет о его поездке в зольские села.

Из этой импровизации узнаем насколько щедрыми или жадными оказались состоятельные зольчане: Бабуговы, Думанишевы, Таукешевы, Коцевы, Кармовы, Ашабовы и др.

Можно привести много примеров человеческой доброты, подлинной душевной щедрости Адельгерия (Лаши) Агнокова. Таковыми являются (кроме поступков, засвидетельствованных в мемуарах информаторов) все лирические импровизации, о которых речь пойдет ниже.

Возвращаясь к теме взаимоотношений Агнокова с одной стороны и слуг ислама - с другой, надо сказать четко: эти взаимоотношения до конца дней поэта оставались неприкрыто враждебными. И поскольку в моменты импровизации Агноков всегда пользовался джегуаковской (т.е. карнавальной) свободой, дававшей право «говорить, что пожелает и играть как пожелает», то он воспользовался им и над могилой муллы, отправляя его поглубже.

С обыденной сегодняшней нашей точки зрения это слишком цинично и жестоко. Но в контексте времени и правил, по которым играл джегуако -поэт, с учетом взаимоотношений субъекта импровизации и ее объекта - все нормально. Конфликт между А. Агноковым и муллой вообще - это конфликт между институтом джегуако и исламской моделью общественной, религиозной жизни.

Шаблонную несимпатичность образов мулл и эфенди в произведениях кабардинских писателей я для себя долгое время объяснял как результат идеологического давления новой власти. Оно, конечно же, имело место, особенно в первые десятилетия после ее установления. Однако это давление не коснулось А. Агнокова, самого энергичного противника исламистов. Все -таки, чем же объясняется такая солидарность устных (джегуако) и пишущих представителей нашей словесности в установке на создание не очень обоятельных образов слуг мусульманской религии? Думаю, что это прежде всего многовековая этническая любовь к свободе, которая не могла начисто выветриться из души народной даже после таких трагедий как русско -кавказская война и мухаджирство.

Представители сельской аристократии также часто становились объектом сатиры Агнокова. Однако отношение поэта к ним многограннее и сложнее, чем к «труженикам» ислама. Почти все рассказы информаторов и фольклористов, предваряющие агноковские импровизации в выше процитированных книгах, свидетельствует о том, что ему нравилось общаться с представителями имущих классов, быть соучастником их богатых застолий. «Думать, что большой джегуако Кабарды всегда был в ладу с имущими или постоянно противостоял им - наверняка будет крайностью. Он играл для них, пировал с ними и когда надо конфликтовал с ними»[15]

Если дело доходило до необходимости стать на защиту бедных, Агноков не колебался.

«Жил в селе один молодой человек, выросший у родственников по материнской линии. Имущие часто приглашали его к себе батрачить, пообещав оказать ему материальную помощь для женитьбы, но не сдерживали своего слова. Однажды на подворье у Фомитевых, у которых этот сирота часто батрачил, Агноков в присутствии молодых людей из богатых семей - Кожоковых, Казаншевых, Шогеновых - выдал импровизацию.»

- Лучше чем Фомитевы [16]

Одна миска фо (меда),

Чем Кожоковы -

Один пестрый теленок,

Чем Шогеновы -

Недоспелый арбуз,

Чем Хурзановы -

Одна косоглазая девица,

Чем Шипшев - сын

Одна охапка шабий

(мягкая трава - коротконожка).

(Подстрочник)

Как утверждал информатор Увжуко Калмыков (1873 г. р.), Агноков помог этому молодому человеку сыграть свадьбу»[17]

Агноков не любил Шипшевых. Однажды Туган Шипшев на Нальчикском базаре посмеялся над Лашой. Он ответил:

Шипшев сын -

И вашим и нашим,

не снимающий с лошади седла

(т.е. постоянно в разъездах)

Ворующий на родине,

У друга ворующий,

Уводящий быстроногих (лошадей),

Мил (сладок) тебе харам (добытое

нечестным путем, неприемлемое для мусульманина). Собрат Шипшева «по хараму» некий Марзеев стал героем одной из самых удачных сатирических импровизаций Агнокова. Она называется «Сатира (хъуэн) на Марзеевых».

Вернувшемуся из неудачной, позорной поездки с воровской целью к ногайцам, раненному Марзееву, устроили чапщ[18] Агноков обратился к самому больному со стихотворным рассказом о его «подвигах».

Без седла ты отправился в поездку,

Без седла ты скакал к ногаю.

Когда же приблизился к ногайской юрте,

Две бурые собаки атаковали тебя...

Дальше по ходу стихотворного повествования мы узнаем о том, как ногайцы ранили джигита, как его поволокли к хану. Однако раненный и плененный «путешественник», скрывший от хана свою фамилию, остается еще высокого мнения о себе. Пока его лечили, он решил приударить за ханской дочерью и украсть ее. Однако та оказалось достаточно благоразумной.

Ты рассчитывал заполучить —

Своровать мерина в песках.

Раз тебе это не удалось,

Не получишь ты даже фазаньего хвоста.

Марзеевы не наездники. Делать походы выше их сил.

Достается и некоему аристократику Азепшу, присутствующему на чапще:

Азепщ тоже явился к тебе,

Он украшает (облагораживает) твой чапщ,

И ощетинивается как огонь

Из колючих растений.

Говорит тебе, что пригонит

Ногайскую корову...

А у говорящего (Азепша)

Верх шапки как юла.

Интересен этот ряд поэтических деталей как нисхождение воровского подвига до скользкого льда. О легкомысленных, склонных к авантюре людях кабардинцы говорят - чыныщхьэ, «юла - голова». Высмеивая Марзеева и Азепша, народный поэт прилюдно осуждает традицию наездничества и воровства, которая сыграла не лучшую роль для судеб народов Северного Кавказа.

Здесь, думаю, уместно будет вспомнить: пафосом осуждения этого явления проникнут рассказ просвещенного современника Агнокова - Казн Атажукина «Коварная жена». (Он был опубликован в «Сборнике сведений о кавказских горцах», изданном в Тифлисе в 1872 г.). Думаю, что не будет большой ошибки, если мы отнесем импровизацию джегуако и поэта к концу 19 века.

В атажукинском рассказе, фабула которого взята из народного фольклора, есть сказочные элементы - говорящая крыса и т.д. Сатира джегуако насыщена конкретикой быта, реалиями, делающими ее репортажной. Не мог же Агноков сочинить для «страдальца» Марзеева иной вариант «его подвига».

Пафос атажукинского рассказа и агноковской сатиры - развенчание мнимого (показного) подвига, который порождает неверность, разрушает семью, делает его носителя рано или поздно посмешищем.

После приведенных выше примеров у читателя может сложиться мнение, что вся сатира джегуако и поэта адресована горской аристократии и служителям ислама. Отнюдь нет.

Уже отмечалось, что объектом джегуаковской сатиры мог стать любой участник публичного мероприятия и, выражаясь языком Паниковского, любая «мелкая ничтожная личность». Например -Хагура, владелец харчевни. Ой, Хагура, Хагура, Стоящий у развилки дорог, Когда приходит тетиж (начальник) Делаешь доносы, Если приходит одинокий гость, Закрываешь глаза.

Тот, для кого ты откармливаешь козленка, Сам тебя съест...

Хагура пьянствует, пропивает харчевню. Его жена все это тяжело переживает. И в этой и в других импровизациях заметна одна стилевая особенность. Заключается она в предельной сжатости стихотворных фраз, в обилии назывных предложений. Редко, когда предложение не укладывается в две строчки. Из всех сатирических импровизаций Агнокова самой эпичной (повествовательной по духу с четко изложенной фабулой) является «сатира на Марзеевых». Но и в ней выдерживается стиль, который я охарактеризовал бы как «лаконично - рубленный».

Марзеевы не наездники.

Делать походы выше их сил.

Такую стилевую лапидарность мы обнаруживаем в сатирических произведениях собратьев Агнокова по джегуаковскому цеху.

Три крысы, орайда, повадились к нам,

А зубы у них, орайда, мечи стальные.

(К. Абазов).

Ашабовцы пашете палками,

Седлаете своих волов...

(К. Сижажев).

В нашем мире все в контексте, особенно в мире литературы. К. Абазов, К. Сижажев и А. Агноков импровизировали, пели, сочиняли в контексте перманентно - развивающегося живого народного творчества. И совершенно естественно, что поэтика фольклора легла в основание их импровизационно -песенного творчества. То что я условно определил, как «лаканично -рубленый стих» особенность адыгской (и не только адыгской) фольклорной поэзии.

«Нарты», к примеру, изобилуют примерами такого лаканично -рубленого стиха.

Сосруко - мой кан,[19]

Сосруко - мой свет,

Золотистый чей меч,

Сам в кольчуге стальной.

Где нужно искать истоки сатиры К. Абазова, А. Агнокова, К. Сижажева? В функциональном назначении джегуако и института джегуако вообще.

Адыгскому джегуако было дано право не только быть остроумным и словоохотливым для развлечения публики, ему было дано и другое право - осуждать смехом и словом все, что не отвечало народному представлению о добре, красоте и мужестве. То есть джегуако по роду своей деятельности обязаны были - быть сатириками. (Подробнее об этом в заключительной части эссе).