Здесь важно вспомнить о том, что значение слова «сатира» достаточно емкое и включает широкий диапазон оттенков эстетического характера. Но в любой разновидности сатиры со времен древнейших мистерий доминирует пафос осмеяния и часто отрицания.

К. Абазов, К. Сижажев и А. Агноков умели осмеивать и отрицать. Но в соответствии с подробной иерархичностью (многоэтажностю) кабардинского феодального общества[20] , насыщенного классовыми, внутриклассовыми а подчас и межродовыми конфликтами, в творчестве его бардов не могли не зазвучать и ноты лиризма, выражающие переживания думающего представителя непростого общества. (О побочных обстоятельствах, которые объективно усугубили эти переживания, было упомянуто при анализе сатиры К. Абазова и К. Сижажева).

Еще одно сравнение, раз уж так заведено в этой работе с самого начала.

Агноков - сатирик вряд ли сильнее своих коллег. Но как лирик он выше их на голову. И не только их, но и многих известных сегодня кабардинских и иных поэтов. Он был наделен огромным лирическим дарованием, до сих пор неоцененным нами, кабардинскими литераторами, по сегодняшний день.

Причин тому не мало. О некоторых из них выше упоминали: а), классовый (почти пролетарский) принцип в организации работ по сбору устного народного творчества, б), запоздалые сроки этой работы. Однако есть и иная причина - зашоренность нашего аналитического и эстетического взгляда на творческие достижения другого: да не может быть, чтобы безграмотный джегуако был талантливее, чем я, народного поэта или лауреата премии им. комсомола и т.д.

«И гений - парадоксов друг» - сказано великим поэтом.

Второе и существенное составляющее парадокса Агнокова заключается в том, что атмосфера тоталитарного режима не успела замутить, поработить его талант. (Умер в 1918 г.). А первое составляющее - это талант от Бога.

Когда в середине 70-х годов прошлого века З.М. Налоев прочитал мне три или четыре стихотворения А. Агнокова, они меня поразили необычайной метафоричностью и новизной. К этому времени пишущий эти строки был неплохо знаком с поэзией Европы в переводе на русский язык.

Был поражен кроме всего прочего еще и потому, что такой лирики на кабардинском языке я еще не знал. После выхода Агноковского сборника в 1993 г. начал вчитываться в содержание и стал обнаруживать в стихотворениях идейно - тематическую перекличку джегуако и поэта -импровизатора с лириками самого высокого класса. Привожу выдержку из моей статьи, опубликованной 14 октября 1994 г. в одной из республиканских газет. «Лет тридцать назад я поражался отважной попытке Артюра Рембо -«Цветному сонету» , в котором он сделал попытку установить соответствие (чувственную адекватность) гласных звуков различным цветам. Но там Европа, века просвещенной письменной культуры, пирамида, где каждый появившийся на вершине, обладал опытом предшествующих. Представьте же себе мое удивление, когда я встретил попытку чудодействовать цветом у Агнокова».

Грушевое дерево. ... Гей, гей, наше грушевое дерево, Расцветшее как круговерть пурги Подними веки и погляди на меня, Ты русалка ...

(подстрочник)

Что сказал Агоноков о жизни.

Господь Бог всемогущий над нами,

Трудно оставить нам этот мир.

Гей, мирозданье, меда полный ящик,

Не успело ты насытить нас медом своим,

И уже силой вырывают тебя из рук наших.

Богато ты лучшими из напитков,

Еще богаче красотою женщин.

Вся жизнь мужчины - один твой шаг,

И тысяча шагов мне показалось бы мало.

(подстрочник)

Подстрочник, оставлял что-то вроде скелета стихотворения, вынимает из него душу живу. Но и с учетом этого, какой из мужчин, почувствовавший дыхание своей осени, не подпишется под этими строчками, пронизанными чистосердечным и медленным прощанием?

Это чувствуют все, но сказать так просто и с такой всеохватностью могут только очень большие поэты.

Такую безоглядную, абсолютно искреннюю распахнутость души я помню в обращениях - сетованиях Катулла[21] к роковой возлюбленной -Лесбии, М.Ю. Лермонтова - к Богоматери («Молитва») и С.А. Есенина к своей необыкновенно насыщенной и трагичной жизни:

Я теперь скупее стал в желаньях,

Жизнь моя? иль ты приснилась мне?

Для того, чтобы суметь увидеть в спокойно - нежном белом цветении неодолимую скорость пурги, и тем самым связать цветом времена года (увы, я не смог передать всей гаммы) и в конце концов прийти к теме всегда неожиданной и столь быстро наступающей старости, необходимо обладать чрезвычайной поэтической силой и смелостью. При мощном эмоционально -языческом разгуле в стихах Агнокова «дышит» редкостная отзывчивость, острая способность сострадать - способность высочайшей общечеловеческой пробы.

Агноков о слезе.

Плачут и те, кому нечего есть,

Плачут и те, кто правит в мире.

Человечьими слезами плачут и те и другие.

Кто не любит лгать, да увидит:

И у тех и у этих слезы солоны

И чисты, да узреют зрячие.

На ярком солнце не высыхают,

Капая в море не теряются (не растворяются в нем).

(Подстрочник)

Космические масштабы трагизма предполагают равновеликость слез и светила, не способного их высушить, океана, не способного растворить их.

Так чувствовать, сострадать и объять душой мог только очень большой поэт с мудрой головой и очень добрым сердцем. Человек, который в голодный год зарабатывал своим ремеслом на пропитание бедным односельчанам и не мог быть другим.

Трагический лиризм в импровизациях Агнокова достигает своего апогея в стихотворении

«О смерти»

Подвергнуть его «наказанию» подстрочником - почти грех, настолько гармонично все в этом абсолютном шедевре.

Потрясенный смертью совсем молодой девушки в с. Аргудане, Агноков на виду у всех пришедших на похороны, залпом выдал импровизацию. О черная земля - расцветшее дерево, Для которой (на которую) светит солнце, Для которой (на которую) падает снег, идут доэкди, Которая миллионократно расплачивается за все, что поглощает... Эй, черная земля - проголодавшаяся волчица - загробный мир и Старых и молодых, сколько же красивых ты скрыла (навсегда)! Обращение к земле перерастает в обращение к богу. Аллах, пока это возможно, не применяй силу ко мне. А когда настанет время (срок) не медли. И после меня не будь суров к тем, кого я переживу. И если я не в числе тех, кто тобою проклят, дай мне шанс хотя бы еще раз взрасти на этой земле грушевым деревом.

Это молитва. Молитва абсолютно (безоглядно) распахнутой души за себя и за тех, «кто останется после меня». В различных цивилизациях у разных людей отношение к смерти разное.

Современник Нерона Сенека младший говорил: самое лучшее - не родиться.

Известно, что это была за эпоха и какое настроение она стимулировала у думающей части общества. Намного раньше аккадцы (вавилоняне) сделали из шумерской сказки выдающуюся эпическую поэму, главный герой которой - Гельгамеш - со своим другом Энкиду преодолевает неимоверные трудности в поисках цветка бессмертия.

Истовые индуисты и буддисты изнуряют себя в бесконечных сеансах медитации для совершенствования души в той мере, которая дала бы им в высших сферах право больше не возвращаться на землю страданий, то есть в колесо сансары (цепь рождений).

Агноковское отношение к жизни резко противоположно религиозной концепции буддистов и не приемлет настроения Сенеки - младшего.

Агноковское, выраженное в поступках и в лирике жизнелюбие воспринимается «как производное» от эпического жизнелюбия героя древнейшего аккадского эпоса «Гельгамеш».

Агноков просит Аллаха дать ему возможность после смерти еще раз вернуться на эту землю, хотя бы в виде грушевого дерева. И делает он это публично, разделяя горе тех, кто потерял молодую девушку. Невозможно не удивляться жизнестойкости, жизнелюбию А. Агнокова и опять уникальной распахнутости его души. Ключ к этой распахнутости -третье составляющее парадокса Агнокова: карнавальная свобода слова поэта (джегуако).

Ни один другой представитель адыгского общества не мог бы позволить себе такую публичную раскованность, тем более на похоронах.

Его обвинили бы в полном незнании основных требовании этикета, в отсутствии мужества, выдержки и т.д. Но Агноков был - исключением.

Уникальное жизнелюбие и печаль о быстротечности жизни и неизбежности ее конца - вот две переплетающиеся тональности, на изумительном равновесии которых держится его лирика, не имеющая, на мой взгляд, аналога в культуре и литературе адыгского мира.

Под стать этому жизнелюбию и трепетно - возвышенное, сакраментальное отношение к лирическому слову. Отношение, которое естественно определено творческой энергией самого поэта.

Стихи Агнокова, посвященные слову, его назначению удивительным образом перекликаются с известными шедеврами великих поэтов. «На свадьбе в Урухе Лаша увидев красавицу - дочь Анзоровых -симпровизировал:

О село, которое пусть будет богом обласкано, Отдайте мне эту красавицу. Дать калым - у меня нету,

Скажете деньги - я их не видал. Но - если начнет вас съедать засуха, дождем выпаду для вас. Если начнет вас леденить мороз, буду светить (как солнце) для вас.»[22]

(подстрочник)

Как не вспомнить В.В. Маяковского: Светить всегда, светить везде, до дней последних донца, Светить - и никаких гвоздей! Вот лозунг мой - и солнца.

«Необычайное приключение, бывшее с Владимиром Маяковским летом на даче». Не менее поразительна перекличка Агнокова с А.С. Пушкиным в трактовке пророческой миссии поэта.

Агноков на свадьбе у Докшоковых занимался организацией игр (джэгу), и в это время одна княжна тихо заметила: ужас, какой он толстый... бедная его жена... как она выдерживает? У джегуако был великолепный слух. Услышав сказанное, он бросил фразу:

- Если я тебе нужен, это не будет помехой.

- Какой ужас. Типун тебе на язык. И слово твое тяжелее, чем ты сам.
Агноков ответил и на это.

Что Агноков сказал княжне Это - как я захочу милая. Захочу - будет тяжелее свинца, Ласточки легче;

Слаще меда,

Горше желчи,

Острее иголки,

Мягче женской груди;

Оно правоверно, как пророк;

Каково оно - зависит

От объекта (кому адресовано) (Подстрочник).

Корни пушкинской параллели поэт - пророк (как и лермонтовской) уходят в христианскую традицию. Но такую параллель мы находим и в языческой древней Греции: известно, что мифический Орфей был наделен пророческим даром.

Какими путями в агноковскую импровизацию пришла эта опосредованная параллель? Вряд ли большой джегуако и выдающийся поэт знал о том, что в литературах христианского мира подлинных поэтов сравнивают (прямо или косвенно) с пророками и что это делают чаще всего сами поэты.

«Сейте разумное, доброе, вечное ...» (Н.А. Некрасов. Сеятели.) В этой строке нет упоминания о пророке. Но ведь параллель намечена! Чем занимались Будда, Христос, Магомет? Сеяли на тысячелетия. Откуда у Агнокова такое понимание назначения слова?

От таланта. От Бога. От обязанности джегуако - поэта рубить правду -матку.

«... Гегуако были баянами (певцами) родного племени и заменяли в свое время письменную литературу. Как странствующие певцы они сами разносили свои произведения по Кабарде ... Они зорко следили за всем происходящим здесь и, если замечали между молодыми людьми особенно выдающихся своим удальством и ловкостью в джигитовке, то тсарались поощрить их похвалой, разнося весть о них по всем аулам ... Но горе было тем, которые запятнали себя злым делом или обнаружили вредные намерения: неподкупная, как совесть, песнь гегуако навлекала на них позор и всеобщее осуждение...

Они (джегуако Б.Х.) также сопровождали воинов в походы и воспевали подвиги их на поле брани, в,своих песнях являясь раздатчиками наград доблестным героям и карателями трусов. Во время битв они располагались на каком-нибудь закрытом месте, откуда было удобно наблюдать не только за общим ходом дела, но и за действиями отдельных воинов и внимательно наблюдали: кто идет впереди всех, храбрее сражается, как умирает тот или другой пораженный воин, - и песни их скоро извещали всех остающихся дома об исходе битвы и подвигах храбрых воинов.

Из сказанного видно, что гегуако в свое время имели громадное значение в среде своего народа и приносили большую пользу. В своих свободных песнях, они как древние ПРОРОКИ (выделено мной Б.Х.) восхваляли добродетели и карали порок и проливали свет на самые глубокие вопросы народной жизни. Понимая или, лучше, чувствуя пользу, приносимую гегуако, народ уважал и любил их и обеспечивал им неприкосновенность и полную свободу; они могли смело говорить во всеуслышание обо всем и обо всех, предавать всенародному порицанию и осмеянию все, что они признавали того достойным.

Заходила ли речь о знатном князе или о нищем бедняке, гегуако с суровым беспристрастием высказывал правду»[23]

В 1881 г., когда замечательный балкарский просветитель Сафарали Урусбиев опубликовал свою статью (предисловие к нартским сказаниям) А. Агнокову было тридцать лет, т.е. он вступал в пору творческих дерзаний как поэт и как джегуако.

Ознакомившись с урусбиевской концепцией статуса джегуако и джегуаковской правды, есть прямой смысл вернуться к Агноковско -джегуаковской правде. Вспомним все его импровизации по случаю, т.е. событийные: какую оценку он дал псевдоджигитам - Марзееву и Шипшеву, сельским аристократам - Кожоковым, Фомитевым, Шогеновым; характеристику фамилий и семей, с которыми он соприкасался в ходе сбора сушеного мяса в Зольском районе. И не менее веское и убедительное -подлинную правду чувств его уникальной лирики.

Правда агноковской - джегуаковской практики не только полностью вписывается в контуры урусбиевской концепции роли и функции адыгского института джегуако, но и подтверждает ее добросовестность и основательность. Эту основательность подтверждают и мемуары Джеймса Бэлла, оставившего удивительно подробный дневник.[24]

«Вечером он привел к нам черкесского Оссиана, старого слепого менестреля, сочинявшего и исполнявшего сам аккомпанируя себе на скрипке, ныне популярные военные песни...

Одна из песен старого менестреля была перечислением всех обязанностей черкесов в нынешнее переломное время; другие были сатирическими и вызывали живые всплески веселья. Мы отдали старому поэту дань похвал за помощь, им оказываемую его соплеменникам, возбуждая их патриотизм и добавили к этим похвалам более существенное свидетельство нашего восхищения».

(Примечательно, что английский коммерсант имел встречу с «черкесским менестрелем» в том году, когда родился Камбот Абазов).

А. Агноков и К. Абазов пронесли свою джегуако - поэтическую правду и творческую совесть, не запятнав их конъюнктурой, сквозь исламистские запреты и новый имперский (царский) порядок. Благодаря их стойкости и неподкупности мы сегодня имеем образцы высокого поэтического творчества адыгов девятнадцатого века - что является чрезвычайно важным фактом не только для истории нашей литературы, но и всей культуры, культурологи, литературоведения, этнопсихологии и психологии творчества.

Различные вольные мизансцены - импровизации адыгских джегуако, разумеется, не являлись частью или компонентами нормы адыгского этикета, который по мнению некоторых историков - профессионалов был почти религией.

То есть мы имеем все основания утверждать: институт адыгского джегуако был защищаемой традицией лояльной оппозицией института адыгского этикета, достаточно консервативного и громоздкого по своей сути. (Вспомним процитированный выше абзац из работы М.М. Бахтина) В такой параллели (карнавально - циничная свобода адыгского джегуако и карнавально - площадная вольность средневековых народных мистерий) не вижу натяжки, поскольку кабардинский феодализм 15 - 18 в.в. с его нескончаемой междуусобицей, повторял многое из того, через что прошли более образованные народы Европейского средневековья.

Восточный (мусульманский) дух, такой, каким его воссоздал Алий Асхадович в знаменитой «Мадине» и в «Пуде муки», возобладал в атмосфере общественной жизни Кабарды не раньше конца 18 в. Не внедрился этот дух в творчество К. Абазова, А. Агнокова и К. Сижажева. Оно отвергло его. Институт джегуако был хранителем и созидателем адыгской этнокультуры и свободы поэтического слова - вот что лежало краеугольным камнем в основании эстетики всего джегуаковского творчества. В среде народной и в конце 19-го и в начале 20 веков хорошо помнили об особом статусе джегуако,

статусе неприкосновенности. Иначе худо было бы К. Абазову в конфликте с косорями, К. Сижажеву в ходе встречи с братьями Цукокуй - Аговыми; Агнокову во множестве случаев из его жизни, насыщенной джегуаковской борьбой и торжеством поэтического слова, которое он заряжал не только силой сочных, ярких метафор, но и энергией завораживающей звукописи. Такая звукопись (музыка звучания слов и строк) всегда оставалась органическим компонентом адыгской народной поэзии, как эпической, так и лирической. Однако у Агнокова эта звукопись (которая прямо или косвенно восходит к поэтике давно ушедшей вербальной магии) доведена до гармонии, изумляющей человека, что-то понимающего в этой сфере.

Отношение к слову, как к инструменту чудодейства (магического) не было открытием К. Абазова, А. Агнокова, К. Сижажева. Оно шло из времен язычества и передавалось от одного поколения джегуако - к другому. Но для того, чтобы подхватить эту звукописно - музыкальную традицию, нужно было иметь соответствующее дарование, особый слух.

Разветвленные корни этой традиции лежат в той почве народной культуры, на которой пышным цветом произрастали разного рода куплеты ворожбы, заклинаний, скороговорок, поговорок и т.д.

Творчество джегуако - творчество синкретическое. Говоря по - русски, он - и швец, и жнец, и на дуде игрец. (Правда, А. Агноков не мог играть на музыкальных инструментах и он за это переживал). Синкретизм заключался в том, что джегуаковские артели (группы) и сочиняли, и играли на музыкальных инструментах и пели и импровизировали мизансцены, и когда надо, становились организаторами разных игрищ. Почти каждый из любой джегуаковской группы был многопрофильным.

Судя по очень высокому уровню вербальной (словесной) части творчества трех поэтов, о которых идет речь, русско - кавказская война и связанные с ней крутые изменения в общественной жизни активизировали словесный компонент синкретического искусства джегуако. Плодами такой активизации являются лучшие песенные тексты К. Абазова. И мне трудно себе представить их частью только фольклора, а не профессиональной литературы.

В любом случае Камбот Абазов - «первый исторический реальный кабардинский поэт», произведения которого можно взять с полки и прочитать.

Вспомним еще раз - настроение какой эпохи он выразил в своих лучших произведениях. Активизация, о которой идет речь, несомненно, сказалась и на творчестве собратьев трагически - безысходного К. Абазова -А. Агнокова и К. Сижажева.

Параллельно с активизацией вербального компонента синкретического искусства (что означало поворот к собственно литературе) институт джегуако готовил почву для возникновения национального театра. Что касается музыки народной и профессиональной - никто не сможет отрицать того факта, что единственным и полноправным автором уникального многотомника «Народные песни и инструментальные наигрыши адыгов» является многовековой и славный институт адыгского джегуако.

«Кильчуко Сижажев, говорят, ходил (гастролировал) имея группу джегуако, в которую входили - Индрис Кажаров, Асхад Шогенов, Мамиша Казиев и еще некоторые другие».[25]

Не случайно, что один из самых талантливых и любимых народом композиторов - песенников Индрис Кажаров оказался в этой поздней джегуаковской группе. Высокий профессионализм его знаменитых песен пропитан подлинной джегуаковской народностью. В сфере национальной музыки - песни И. Кажарова такое же талантливое и глубоко оригинальное явление, каковым является творчество К. Сижажева в нашей словесности.

А он как и его старшие собратья по поэтической судьбе был наделен способностью завораживать созвучием строчек и звучанием строф.

Выше процитированный текст «Жалобы» К. Сижажева состоит из двенадцати строчек. Из них восемь - назывные предложения. Перечислив с предельным лаконизмом все свои беды, и сделав паузу (там где дефис) поэт заявляет о готовности устроить молитвенный (благодарственный) пир. Но к молитвенному (с жертвоприношением) пиру сижажевская импровизация ведет кратчайшим путем: словесно - звуковых, насыщенных аллитерациями и ассонансами, отрывистых, убаюкивающих, напористых, коротких строк.

Идеальным способом организации таких строк в единое цельное -оказывается традиционная рифма адыгского фольклора - акромонограмная. От строчки - к строчке идет нагнетание негативных моментов (обстоятельств) и параллельно словесно-музыкальной энергии, как бы призванной пробить глухую стену невезения.

В девятой строчке теплится луч надежды на фоне сомнения, выраженного в десятой.

По такому же принципу организована и другая импровизация К. Сижажева, на которую его спровоцировали.

Слеп и тот, кто слепых порождает.

- Когда я спросил его, уа, Кильчуко, слышал я, что и жена твоя слепа. Правда ли это? - Он ответил.

Клянусь Аллахом, слепая...

Валлахи я тоже слепой.

И старуха моя слепа.

И мерин мой слеп.

И собака моя слепая (на один глаз)

Когда я уходил со двора (заметил)

И наш петух слепой.

Валлахи, и тот, кто нас создал,

Наверное, слеп.

Классическим примером того, как прием накручивающе -нагнетающего перечисления обстоятельств, различного рода атрибутов и черт объекта или же субъекта стихотворной импровизации в контексте словесно - завораживающей музыки давал высокие, и ныне непревзойденные образцы, является выше процитированный шедевр А. Агнокова «О смерти».

Удивительно не только глубокое лирико - философское содержание этого стихотворения. Оно содержание (тем более этой вещи) немыслимо без соответствующей формы, переходящей в содержание. Все построено на том, чтобы полностью сосредоточить, сфокусировать внимание «проголодавшейся волчицы» - земли - на лирическом монологе автора, для того, чтобы он сумел воздействовать на ненасытную. Агноков не хуже нас понимал, что смерть не спрашивает и «проголодавшаяся волчица» будет и впредь забирать. Но он изливал печаль свою и думы, используя при этом арсенал приемов вербальной магии, т.е. поэтику древнего народного творчества, которая по наследству досталась джегуако.

Анафоры, акромонограмные рифмы, частые повторы - обращения, богатая разветвленная метафористика, аллитерации, ассонансы - все пущено в ход, чтобы до конца самовыразиться и дойти до сознания не только зооморфной земли, но и всевышнего - Аллаха!

В этом стихотворении девятнадцать строк. Начальные тринадцать - одно сложносочиненное предложение, в котором каждое простое - в одну строчку. Двенадцать строк, давая ту или иную информацию о характере и «деяниях» земли, по возрастающей нагнетают атмосферу, а тринадцатая ее разряжает вздохом:

Сколько же красивых ты сокрыла!

Четырнадцатая строчка открывает небесную высь и поэт обращается к Аллаху.

Два процитированных стихотворения К. Сижажева и агноковские шедевры «О слезе», «О смерти» и «Что Агноков сказал княжне», разные по лирической силе и яркости метафор как бы восходят по техническому исполнению к одной матрице. И матрица эта - приемы вербальной магии языческих времен.

Однако не надо думать, что трансформировавшиеся секреты и приемы вербальной магии - исключительное достояние адыгской народной поэзии.

Институт джегуако, основы которого были заложены еще в языческие времена, сумел пронести свои идеалы и высокий профессионализм через две мировые религии - христианство и мусульманство. Само собою разумеется, что существовать в условиях советского тоталитаризма эта структура народной правды, свободы совести и творчества не могла. (Мистик увидел бы знамение в том, что А. Агноков умер в 1918 г.).

В недрах этого института созрел талант двух выдающихся поэтов Кабарды 19 века - К. Абазова и А. Агнокова.

Осколком этого института является и творчество их талантливого собрата К. Сижажева.

Пронести через суровые советские двадцатые и тридцатые годы высокий уровень музыкально - поэтического слова института джегуако удалось исключительно одному поэту - Али Асхадовичу Шогенцукову. Народ это чувствует и этим тоже объясняется его непреходящая любовь к поэту.

Что происходило в эти годы с нашим родным языком?

Как сказалось идеологическое насилие на звучании стихотворных строк и поэзии в целом? И вообще: как влияет полуправда и фальшь на нравственное здоровье литературы, любой литературы? Не случайно ведь автобиографическая книга одного из величайших поэтов мировой литературы - Гете названа «Поэзия и правда».

2007 г.

* * *

[20] 1). Князья. 2). Аристократы 4"х степеней: а), тлекотлеши, б), дижинуга, в), бесланорки, г), оркшао - тлигуса. 3). Тфокотли - свободные крестьяне. 4). пшитли: оги, лагунапиты (рабы), азаты (рабы, получившие свободу).

[21] Римский лирик, современник Г.Ю. Цезаря.

[22] Агънокъуэ Лашэ, ст. 153, 154.

[23] С. Урусбиев. «Сказания о нартских богатырях у татар - горцев Пятигорского округа Терской области». В книге «Карачаево - Балкарский фольклор», г. Нальчик, изд-во «Эльбрус», 1983 г. стр. 58, 59.

[24] Джеймс Бэлл. Дневник пребывания в Черкесии в течение 1837 - 1839 годов, т.1 г. Нальчик, издательский центр «Эль - Фа», 2007г. стр. 295.

[25] З.М. Налоев. Корни и ветви стр. 167.