Речь о Цаце, дочери уляпской земли, о Цаце — женщине, о матери Президента Республики Адыгея Аслана Китовича Тхакушинова. Строгая и степенная, с осанкой княгини, она достойно, сквозь долгие годы и тяжкие перекаты-переливы судьбы пронесла свою мудрость, оставив после себя на земле ладных детей, добрые дела и поступки. Урожденная Хаджимова, Цаца не уронила чести и достоинства этого древнего рода.

Ее отец Адильгирей Хаджимов — происхождения знатного, княжеского, но он никогда не кичился этим и не отнекивался при политической «непогоде». Он был большой труженик и на подворье, и в поле, вел крупное хозяйство: зерновое и животноводческое. Сказывают в народе, как первые овцы из его отары уже были на пастбище, а последние еще находились в кошаре — так их было много, выращенных собственными руками. Стало быть, знал Адильгирей толк в труде, и вместе с ним трудились все в семье. Высокий, сильный, с крупными руками, острым, сосредоточенным взглядом, он походил на средневекового воина, привыкшего к звону стали, огню и походам.

В Цаце было немало от него — и ростом она вышла в отца, и делами своими не уступила бы ни одному мужчине, но она взяла от матери и нечто иное. Как вспоминает известный в Адыгее Магомет Хаджимов, при всей строгости и воинском облике Адильгирей был достаточно мягким человеком. Женщины в хаджимовском роду нрава более сурового, аскетического, нежели мужчины, и, как и Адильгирей, никогда не прятались за спиной других. Но твердый нрав не мешал им шутить, балагурить, создавать вокруг атмосферу добра и тепла.
Цаца — чуть ли не первая по силе характера из хаджимовских женщин. Она была верна законам родительского дома, где первое слово — за главой рода, за отцом...

Выйдя замуж, перейдя в родовое имение Тхакушиновых, Цаца поменяла свою фамилию, но не свой нрав, не характер. Нет, она не говорила ни мужу, ни свекрови: принимайте меня такой, какая есть. Тхакушиновы ее приняли сами. Да и как иначе: спокойная, уверенная в себе, справедливая: когда надо — одарит теплом, когда надо — спросит строго. Душа Цацы также радовалась тому, что пришла в дом, где в почете адыгэ хабзэ, понятия чести, долга, совести, где прочны традиции, адыгейские обычаи. Корни рода Тхакушиновых тоже тянутся в древность, и Цаца привнесла в него многое из того уклада, что царил в отцовском доме.

Жизнь получилась ладной. В конце жизни, когда настал ее час, как вспоминают близкие, она сказала: «Рада, что все получилось: и дети, и дела, в целом и дом, семья». Хотя, конечно, трудностей досталось и ей, и мужу, и их детям, да и всему аулу, всей стране много.

Уляп — особенный аул, здесь можно услышать все адыгские наречия: и кабардинское, и темиргоевско-абадзехское, и бжедугское, и шапсугское (разумеется, там живут и русские, и казаки)... А место, где проживают Тхакушиновы, называется Абазехабль, то есть квартал, в котором живут одни абазе (абазинское, абхазское). Аул интернационален. Он вошел в историю мировой культуры: раскопки уляпских курганов обнаружили столько золотых, серебряных находок уникальной древней культуры, сколько не увидишь в известных хранилищах европейских стран. Правда, эти несравненные художественные ценности хранятся не у нас, а в Санкт-Петербурге и относятся к шедеврам мировой культуры.

Тем не менее Уляп был, есть и будет аулом художников, музыкантов, композиторов, танцоров, ученых, генералов и, конечно, мастеров-тружеников.

Кит Лялюхович был тружеником. Создал он семью в суровых 30-х годах. Колхоз уже существовал, работали и коллективные артели. Кит, как человек законопослушный, служил верой и правдой власти, но видел: не все благополучно в родном Отечестве. Особенно это стало явным за несколько лет до войны. Из аулов вывозилось мужское население. Никого не судили, а люди так и не возвращались домой. Никогда!...

Цаца говорила мужу: «Кита, дети у нас. Пожалуйста, будь внимателен, осторожен, не со всяким можно говорить открыто, отводить душу. Потом, сам знаешь, сколько Хаджимовы и Тхакушиновы претерпели трудностей и горя из-за своей родословной».

Потом была война... Ушел на фронт Кит. Цаца не знала, что происходит на полях сражений, что с ним. Вестей нет, но она все ждет и ждет писем. А в аул приходят в основном похоронки... Когда ушли немцы с земли адыгской, было всеобщее ликование. Но война шла где-то не так далеко от здешних мест, и в минуты горьких раздумий, после того, как уложит детей спать, Цаца, сидя за штопаньем ветхой детской одежонки, нет-нет да и уронит слезу. Но слез на людях или при детях никогда не покажет. Нина, дочь ее, рассказывает:
— Я маленькой была, лет пяти-шести, когда немцы ушли из аула. Хорошо помню, как кричал председатель колхоза, сгоняя всех на поле. Женщины плакали. Мать день-два не пошла в поле — работала в огороде, и председатель решил ее проучить: велел пропечатать ее в стенгазете, собрать людей и, мягко говоря, поставил на вид. Раз собрали народ, второй, мама все не являлась, не несла повинную голову на разбирательство. В третий раз все-таки решила выслушать, что будут ей говорить. Я тоже была в клубе. Народу много, крик-шум, кто за маму заступается, кто против нее высказывается. Когда она зашла в зал, все замолчали, можно было услышать, как муха летит. Поздоровалась с людьми, а председателю говорит:

— Зачем вызвали?

— Будто не знаешь! Работу забыла? Вот что: я тебя отправлю туда, где твой Кита.

— Хорошо, — говорит мама, — а ты будешь моих детей кормить, одевать? Думаешь, не могла бы повоевать? Ты-то вон не знаешь, как винтовку держать, с бабами воюешь. Иди на войну, раз такой смелый. А мы тут, бабы, сами разберемся. Справлюсь со своим огородом — выйду в поле зарабатывать трудодни. Больше не подходи к моему дому.

Сказала и вышла. Я тоже с нею. Проходя мимо стенгазеты, где была карикатура на нее, мама улыбнулась. Не кричала, не ругалась, пошла ровным, спокойным шагом — не в сельсовет, не в партком (не любила жаловаться, плакаться), а домой, к детям. Через несколько дней вышла в поле, понимала, что это надо.

Закончилась война, кто-то из детей подрос, кто-то еще был мал, а дел — невпроворот. И Цаца работала. Думая о ней, я вспомнил героиню повести Аскера Евтыха Щащу. Может, с Цацы писатель взял ее образ, судьбу: Цаца — Щаща? Но таких, как Цаца, было немало и в Хатукае, откуда родом писатель.

С войны возвращались единицы — один из десяти, а то и двадцати. Кто без руки, кто без ноги, а кто держась единственной оставшейся рукой за израненную грудь, свинцом развороченную. Ни досыта поесть, ни детей народить.

Надежды на раненых мало, а кто-то и целехонький вышел из леса, будто партизанил (были и такие, не сравниваю с настоящими партизанами). Имея бумажки-документы о том, что их оставили для дела, становились председателями, бригадирами-учетчиками, ездили на тачанках-одноконках. Никто из них взять в руки лопату, тяпку не захотел. Такой была послевоенная разруха с главной опорой на вдов и подростков, на частных коров, которыми пахали, бороновали, да, бывало, вывозили с гор стройлес для нужд колхоза.

Кита вернулся с войны. Слава богу, повезло, не инвалидом, но истерзанным, уставшим от перенесенного, угрюмо-молчаливым. Единственное, что спасало его, — работа: и день, и ночь проводил в поле, ездил в район за горючим, кормил-поил лошадей. Говорил, что стыдно: он здоров, а многие полегли. Работал вроде бы за них всех, для их детей. Туркубий Афасижев рассказывал, как они, мальчишки, цеплялись за его подводу, когда арбузы, дыни в колхозный амбар вывозили. Он делал вид, что кнутом по ним хлещет, а потихоньку говорил, чтобы брали арбузы, дыни помельче, а крупные пойдут на стол председателю, бригадиру, учетчикам.

Цаца почти одна справлялась с хозяйством. Помогал, конечно, и Кита, но в основном дети. Они учились и работали. Это были голодные годы — конец сороковых — начало пятидесятых. Цаца слышала, что в Бжедугии некоторые дома заколочены — все вымерли от голода. Да и сама Цаца знала, что и в других адыгских аулах было не лучше. А в Шабанохабле, в одном из бжедугских аулов, был пункт заготзерна, где сгнившую от долгого хранения пшеницу солдаты выбрасывали в Кубань. Районный кэгэбэшник, частенько приезжая к ним в поле, повторял: «Не упрекайте, что не предупреждал: кочан капусты возьмете — пять лет заключения, два початка кукурузы возьмете — тоже пять лет, а коль килограмм зерна за пазухой унесете — все десять лет получите». Цаца ничего с колхозного поля не приносила, да и Кита тоже. Работали с утра до ночи, и в доме были хлеб, картошка да маслице от коровы.

— Да, именно корова нас спасла, — говорила Нина, и глаза ее, большие, красивые, наливаются слезами. — Мама всегда повторяла нам: «Не ждите, что вас пожалеют. Слезы не дело, лучше пожалейте других».

Именно в те годы — в 47-м — родился Аслан, будущий Президент Адыгеи.

— Он очень похож на маму — и внешне, и духом, потому мы интуитивно сплотились вокруг него, когда отца с матерью не стало, — продолжает Нина. — И молодым он был заботливым. Но требовательно-заботливым.

Кита ушел из жизни в 1978 году, еще не старым, но война и послевоенные тяготы подкосили его здоровье. Вся забота о доме, о детях легла на плечи Цацы. Правда, дети были уже почти все взрослыми, а помощь от них — существенной. Учились хорошо — кто в школе, а кто в вузе. Некоторые уже работали. Их было восемь — Байзет, Нина, Каплан, Руслан, Асланчерий, Нуриет, Аслан, Эдуард. Так и пошло в мир новое поколение Тхакушиновых, продолжив вековечные родовые традиции.

Цаца ушла из жизни в 97-м, ушла довольная прожитой жизнью: рядом был один из самых благородных людей, каких она знала, вместе с ним она родила и воспитала детей, и ни один из них не посрамил их доброго имени, не опозорил родовые традиции ни Тхакушиновых, ни Хаджимовых. А родив будущего Президента Адыгеи, она подарила его народу — для возрождения и процветания Адыгеи.

Теперь Тхакушиновы проживают на уляпской улице имени профессора Тхакушинова Аслана Китовича. Но об этом Цаца никогда не узнает.

(с) Казбек Шазо, Газета "Советская Адыгея"